Кому жаловаться? Закон становится оправданием беззакония… | Rusnext Весна

Кому жаловаться? Закон становится оправданием беззакония…

Идя по одному из переулком от Остоженки до Пречистенки, увидел привычную картину. Рабочие и техника хлопотливо уничтожали еще один старинный дом. Вспомнил, что всего за 20 лет в Москве уничтожено более 1000 старинных зданий (больше чем при Сталине и Хрущеве)… Уничтожено, невзирая на отчаянную борьбу разных архнадзоров и отдельных активистов. Невзирая на заявления Собянина. Невзирая на много еще чего…

Уничтожено, а жаловаться некому.

Вместе с этим вспомнилось, как отчаявшиеся граждане обращаются за помощью к Путину во время прямых линий, как Путин, словно в стране не существует кроме него ни мэров, ни губернаторов, ни министров и директоров, помогает чинить дороги, выплачивать зарплаты, ремонтировать заборы. То есть жаловаться можно только Путину…

Вспомнилось еще много чего. Может показаться, что это все частные проблемы (хотя для отдельных людей это главные и самые насущные проблемы), но главное здесь, как часто бывает, в финале.

Кому жаловаться?

Вспомним, как была устроена государственная система на протяжении столетий (на Руси, в России и на Западе). Было законодательство, регулирующее и делающее предсказуемым, безопасным и понятным существование государства и общества для граждан. Однако существовала одна серьезная проблема. Законодательно было невозможно охватить и отрегулировать все стороны жизни человека. Это не удалось даже склонной к чрезвычайно регламентации иудейской традиции, хотя Талмуд максимально приблизился к идеальному своду законов. Невозможно было создать совершенный суд — совершеннее Синедриона и сегодня трудно что-либо придумать — но именно Синедрион отправил Христа на смерть.

С возникновением Христианства в европейскую цивилизацию вошло понятие «любви», а вместе с ним и «справедливости». В христианской культуре, где Бог был Отцом, а не хозяином, ему можно было пожаловаться (хозяину, господину пожаловаться нельзя) и Он мог исправить то, что казалось непоправимым в рамках земных правил. Любовь (Бог как любовь) принесла точное знание, когда и как я во имя нее могу нарушить закон. Она принесла сознание того, что даже если я не заслуживаю никакой милости, это не значит, что она не может быть мне оказана. То есть она принесла надежду.

В метафизической реальности и сегодня вмешательство Любви в жизнь называется чудом. В политической, экономической и прочих посюсторонних реальностях это называлось обращением к совести, стыду, человеческим чувствам. В чиновнике, правителе, надзирателе открывался человек. Функцию извлечения человека, живой души, из должности, мундира, доспеха брала на себя Церковь.

Преступник, спасаясь от стражников, мог, подбежав к городскому собору, схватиться за дверное кольцо и с этого момента он считался под защитой Церкви. Михаил Глинский, когда обезумевшая толпа в 1547 году гналась за ним, помчался в Успенский собор Кремля. Василий II, зная, что враги уже подъезжают к Троицкому монастырю, где он был, побежал в Троицкий собор к мощам преподобного Сергия.

Когда по закону надо было казнить, сажать, бичевать, Церковь вступалась: «По закону, по правде, верно. По форме правильно. А по любви? По человечеству? По сути? Надо пожалеть». И жалели. Отпускали. Миловали.

На Руси (в России) эта двойственность закона (человеческой справедливости) и любви (Божией справедливости) сотни лет была теми весами, которые держали в равновесии государство и общество. По правилам монах не может проливать кровь, но преподобный Сергий отпускает Пересвета и Ослябю на Куликово поле. В минуту колебания Ивана Третьего архиепископ Ростовский Вассиан убеждает его не отступать перед татарами. Иван Грозный и Филипп, Ермоген и поляки, Петр и Адриан.

По закону Иван и Петр были правы, а поляки были власть, а по Божией правде?

По любви? По высшей справедливости? Знаменитая русская адвокатура начала ХХ века строилась именно на умении противопоставлять совесть и закон. Легендарные истории с Плевако показывают нам умение защитить человека, обращаясь не к более глубокому знарию закона, а напрямую к сердцу присяжных. Одна фраза (судили священника за воровство): «тридцать лет этот человек прощал вам ваши грехи, простите и вы ему один раз» — и подсудимый был оправдан.

В советское время подобная система (при отсутствии Церкви, как института, с которым считалось государство) продолжала существовать. Теперь можно было пожаловаться партии. Если «по форме все было правильно, а по сути издевательство», как говорил Ленин, партия могла привести в соответствие форму и содержание даже вопреки закону. Когда творилась несправедливость, люди знали, куда бежать, к кому обращаться. В партком, горком, райком, обком. Наконец, в профком. Если партия защищала, отстаивала, люди были признательны. Если нет, не роптали, так как это значило, что неправы все-таки именно они.

Поэтому если в СССР все знали фамилию Генерального секретаря КПСС, то далеко не все могли назвать имя руководителя государства (по крайней мере, до Брежнева, когда две должности очень показательно были совмещены).

То есть система могла быть какой угодно — капиталистической, социалистической, коммунистической, феодальной — но это не имело никакого значения для тех, к кому шли жаловаться. Несправедливость не бывает ни капиталистической, ни социалистической, она всегда просто человеческая, а, значит, надо защищать просто человека от капиталиста, коммуниста, социалиста, феодала. При этом, что важно, те, кому жаловались, не могли присоединяться к несправедливости гонителей и, в случае доказанной неправоты обращающегося, объединенными усилиями наказать его. Они могли только защитить. И даже если обращавшийся неправ и его наказывали, все равно просить о снисхождении. Вне всякой формальной логики. По человечески. По-людски.

С утверждением на Западе (а потом и в России) вульгарного демократического либерализма, возникло убеждение, согласно которому закон есть главный и единственный регулятор человеческих отношений. Если что-то сделано по закону, то, значит, все правильно по определению.

Праведность и честность подменились исполнительностью, система внутренних ограничений сменилась системой внешнего контроля, правовой договор приобрел форму абсолюта, священного писания.

Нравственность, мораль, стыд, совесть — то есть другие средства регулирования — были объявлены «ханжеством», «комплексами», «косностью», «дикарством». Если есть закон, то зачем они. Церковь, как на Западе, так и у нас перестала выполнять роль «арбитра совести», а превратилась в часть культурной традиции. Таким образом, ни в мире, ни в Европе никаких арбитров не осталось.

На мировой арене некогда таким арбитром была ООН, но во что она превратилась сегодня, объяснять не надо. У нас больше нет партии, которой можно было бы пожаловаться и вообще никого нет, кроме Путина, кому можно было бы пожаловаться (не Медведеву же. Как он утешает, мы недавно слышали).

Почему так произошло? Мы должны понимать, что либерализм создавался как идеология и обоснование существования буржуазного общества, как средство защиты богатых и их капиталов. Именно поэтому либерализм снимает не только все ограничения на формы зарабатывания денег, но и заранее выписывает индульгенции. Присвоил общие углеводороды? Это по закону. Одурачил миллионы людей? Правильно, не надо быть такими простодушными. И вообще буржуи это наше все, если бы не они, вообще бы ничего не было и т. д. Именно поэтому у нас (и не только) всегда вся либеральная пресса жалась к ногам олигархов и яростно защищала их.

Что произошло дальше? Закон становится оправданием беззакония. Произвол начинает твориться по закону. Сегодня большинство преступлений (совершенных, в особенности, властью), как у нас, так и на Западе, совершаются по закону. Те же старинные дома в Москве сносятся по закону. Дома вместе с людьми под застройку искореняются тоже по закону. Банки грабят людей по закону. Управляющие компании доводят жильцов домов до больницы и могилы по закону. И т. д. Это в лучшем случае. В худшем делают так, как делают США, которые, прежде чем напасть на Сирию вопреки всем конгрессам и законам, заявили, что «разработают правовое обоснование военного удара по Сирии» в случае необходимости. То есть совершаешь преступление… а потом пишешь закон, по которому все произошедшее было сделано честно.

Но дело не только в этом. Когда отменены мораль и т. д. (см. выше) количество денег начинает играть роль закона. Возникает очень простая формула — кто богаче, тот и прав. И в подсознании значительного количества людей у нас и на Западе этот постулат уже сидит довольно прочно, пусть люди не хотят признаваться в этом открыто.

Простой вопрос. Если прекрасный двор многоквартирного дома или сам многоквартирный дом, или дачный участок, где сотни людей живут полвека или то или иное имущество людей понравится некоему миллиардеру и он захочет ими овладеть, чтобы что-то построить, перепродать, загадить, он сможет это сделать? Конечно. Пример Кирилы Петровича Троекурова и Андрея Дубровского до сих пор не утратил своей свежести и остроты. Документы окажутся неправильно оформлены, территория не кадастрирована, конструкции изношены — масса определений придумана, чтобы по закону совершить беззаконие. И всё. Вот Цукерберг сейчас сносит несколько домов (по закону), чтобы солнышко заиграло в алькове его спаленки. А если в Москве старинный особняк сносит буржуин, у которого миллиард, а с другой стороны кучка активистов, у которых ничего нет, кто победит? Таких примеров тысячи и их будет еще больше.

И дело не в том, что буржуин насует всем взятки. Это упрощение. И у нас и в США одно и то же. Просто деньги, в условиях полной отмены любых измерительных приборов состояния общества (опять мораль и т. д., а для власти это легитимность, харизма, доверие), становятся в сознании всех единственным понятным измерителем статуса, значимости, власти человека. Становятся хотя бы потому, что человек нуждается в таких реперных точках, к которым можно привязать координаты своих воззрений, системы ценностей. А власть владеет законами, она их пишет, вводит, упраздняет.

Значит, если к кому-то пришел человек с деньгами, это пришла власть. Которой лучше подчиняться без рассуждения. Ибо ссылки на закон не работают, а денег у тебя меньше, чем у него и этим все сказано. Если он, буржуин, пришел и хочет чего-то, что сегодняшний закон не позволяет, то завтра это будет по закону. Буржуй его напишет или примет поправку, сделает ссылку, сноску и опять будет прав. А тот, кто не соглашался, окажется в дураках. В лучшем случае.

Выход из этой ситуации кажется весьма странным, тем более, что он атрибутирован в устрашающих категориях. Но назвать его нужно. Это то, что сегодня называется тоталитаризмом, хотя, благодаря либералам, в этот термин сегодня принято засовывать что угодно. И СССР был тоталитарным, и нынешняя Россия тоталитарна, и Ливия с Ираком были и Сирия сегодня есть.

Не упираясь в этот термин, скажем, что выход в том, что лидер (или группа людей) может поправить закон, исходя из справедливости. Выход в возможности существования контрапункта. Необходим человек (структура), которой можно пожаловаться. Которая поведет себя не по закону, а по-людски. Человеческая надежда должна иметь в своем итоге хоть какую-то опору на кого-то (что-то), что позволит не ощущать безысходности. Сегодня эту функцию выполняет (в какой-то степени) Путин. «В какой-то» потому, что он не может круглосуточно и всесезонно принимать звонки и жалобы, он не бюро добрых услуг, не справочное бюро, а Президент страны.

Поэтому необходимость есть самая острая. Иначе формально все может быть очень хорошо. Человек живет и процветает, но где-то в глубинах сознания все равно копошится мысль: «а если что случится, как быть? Если разорят, разграбят, снесут, лишат? Куда бежать? Кому жаловаться?» Если он знает, кому, то общество сохраняет внутреннюю стабильность и уверенность в том, что справедливость есть. Если не знает, всех лихорадит, каждый пытается спасаться от неведомой, потенциальной опасности, как может. Кто-то бежит, кто-то сидит сиднем (под лежачий камень вода не течет), кто-то копит (запасливый лучше богатого), кто-то кого-то колпачит (обмануть дурака — отомстить за разум). Причем последних все больше. Ведь не только первый не знает, кому жаловаться — об этом прекрасно знает и последний. И колпачит с удвоенной силой, прижимая к стене, так как «никуда ты не денисся!»

И эта задача одна из самых важных. И сложных, так как декретами она не решается. Но без нее не будет твердой почвы под ногами.

Борис Якеменко

просмотров: 754
Комментарии
comments powered by HyperComments