Упыризм — несоскребаемая особенность потребительского менталитета | Rusnext Весна

Упыризм — несоскребаемая особенность потребительского менталитета

Лет 30 назад во всех городах и весях СССР (особенно провинциальных) можно было наблюдать определенный социальный слой, именуемый «шпана». Прослойка эта была то толще, то жиже, но была везде. В каждом городе у них были свои места, где они толклись постоянно. Обычно это были углы некоторых домов, или небольшие пятачки, где один двор перетекал в другой. Первые «постояльцы» появлялись часов в десять-одиннадцать утра, затем к ним подтягивались другие и часам к пяти вечера на пятачке толклось человек десять-пятнадцать. Дождем сыпалась шелуха семечек, а приправленные матом альковные эпизоды и саги о пьянстве и мордобое прерывались непередаваемым «шпанским» хохотком. Его никогда не приходилось слышать в своем кругу, поскольку, похоже, такой хохоток нужно было ставить, как оперный голос. Шпана, у которой были руки не для скуки, изготавливала на досуге два типа устройств — духовые ружья «духашки», стрелявшие пластилиновыми шариками и «газули» — чудовищные мопеды, собранные на основе старых велосипедов.

У шпаны была своя мода, особенно заметная зимой. Телогрейка, шарф и особая, спортивного типа, черная шапка-«петушок» с красным или черным гребешком наверху, туго натягиваемая до самых глаз. Шпана носила колоритные, запоминающиеся имена «Кузя», «Губа», «Дрюля», «Кутуз» не пропускала ни одного фильма в подержанном кинотеатре и училась почти поголовно в каком-нибудь городском ПТУ.

Наступили девяностые и шпанские толковища опустели. Постояльцы отправились зарабатывать деньги и искать себя в изменившемся мире. Казалось, что та эпоха прошла навсегда. Но несколько лет тому назад вдруг возникло ощущение «дежа вю». Потянуло из-за спины «гласом хлада тонка» и все чаще стало казаться, что многих персонажей газет и экранов уже приходилось где-то видеть. Мат, похабные шутки, рев, гогот, скотство, чинарики, непередаваемое щетинистое «лицо» …

И все стало понятно. Вот они. Вернулись. С первого взгляда не узнать. С деньгами, связями, должностями, даже кандидатскими и докторскими степенями на визитках. В «армани», «гуччах» и «бушеронах», в Мерседесах и майбахах, с мигалками и корками, но не изменившись внутренне и не поменяв вкусы и привычки.

Почувствовав, что шпанистость востребована, выросла целая индустрия, в которой одна шпана обслуживает другую шпану, превращая скотство в культурку. Одни сидят в кабинетах и драндулетах, другие поют на эстраде, снимают кино, пишут книги, делают инсталляции. Красной нитью сквозь творчество мат, похабщина и мордобой. Метка для своих. Персонажи сплошь шпана и уроды. Шпана ходит к шпане. Свои ходят и восторгаются, слушают и читают, разглядывают на стенах. Считают, что «окультуриваются». Потом возвращаются в кабинеты и забывают о том, кто они есть. Но ненадолго. До первой песни из радио «Шансон».

Кстати, раз мы заговорили о шпане, совершенно очевидно, что поговорить мы хотели о Шнурове. Но после преамбулы оказывается, что прочти все уже сказано, тем более, что Шнуров это тема, у которой нет никакой глубины, с которым все понятно сразу.

Сегодня от этой щетинистой свинорылой шпаны невозможно спастись. Она орет матом из всех розеток, развешана по рублевке в дорогих костюмах (хотя эти костюмы идут рылу, как корове седло), ею развлекают нетребовательных гостей международных форумов, шпана поет шпане в Куршевелях. «Косит бабло», — кажется, так они называют свой творческий процесс. Сегодня ее час, день, год. Обязательно ли возрождение страны должно сопровождаться и возрождением шпаны, непонятно. Но понятно другое.

Понятно, откуда такая популярность. Просто любой, кто его слушает, недотолокся в детстве на шпанском пятачке, недосидел на подоконнике в обшарпанном подъезде, недопил «Агдам», недописал на стенах школьного туалета. Ему тесно и душно в кабинете, машине, на деловой встрече. Ни поматериться, ни попошлить, ни потрындеть о бабах и шашлыках, то есть о том, что по-настоящему близко.

Растворенный в крови шпанизм не вывести никакими «Прадами» и фуаграми. Все время легкий дискомфорт, как камешек в ботинке, в официозе встреч и кабинетов хочется чего-то родного, своего, близкого, отвечающего на зов крови. И как только рядом заорет Шнуров, все становится на свои места.

Вот же оно, мое, родное, настоящее. Ээээээхх. Вот он мой, именно мой уровень текстов, юмора, музыки, лица. Возникает связность, исчезает дискомфорт. И на голове «респектабельного политика», «успешного бизнесмена», «светского тусовщика» тут же незримо вырастает шапка-петушок, в руках возникает «духашка» и шелуха вместе с матом летит через губу. Ах, сейчас бы на «газулю» да сквозь года туда, на толковище, к своим, настоящим, прежним, в тяжелое детство с чугунными игрушками, скользким подоконником и известкой вместо сахара. Помнится, несколько лет назад, придя на прием к одному начальнику департамента Министерства культуры, я, войдя в кабинет, услышал из динамиков тот самый рев и мат. Хозяин кабинета торопливо прикрутил звук, но ассоциативный ряд между хрестоматийной прачечной и министерством культуры уже возник и был непреодолим. Сегодня таких прачечных сотни, а прачек десятки тысяч.

Борис Якеменко

 

просмотров: 1 847
Комментарии
comments powered by HyperComments